Куда ведут железные дороги? Интервью с Ингеборгой Дапкунайте

Куда ведут железные дороги? Интервью с Ингеборгой Дапкунайте

В Томск Ингеборга Дапкунайте прилетела инкогнито. Все потому что была она здесь не в качестве ВИП-персоны, неминуемо сопровождающей сколько-нибудь важное «открытие», и не для выступления на томских подмостках. Так начался скрытый от глаз зрителей репетиционный процесс. В марте в Театре Наций (в Москве) состоится премьера спектакля «Жанна» по пьесе Ярославы Пулинович. Режиссер спектакля – Илья Ротенберг, в главной роли – Ингеборга Дапкунайте.

Мало кто может сказать, что знает Дапкунайте как актрису российского театра. В основном она играет на Западе, причем в театре не менее успешно, чем в кино. В России, в условиях репертуарного театра, приглашать ее к участию в постановках режиссеры не могут. Если только не запуск спектакля-проекта, рассчитанного на определенный жизненный цикл и контрактные взаимоотношения с актером.

Нам выпала возможность пообщаться с актрисой с уникальным опытом работы в условиях, которые можно назвать неограниченными – проекты возникают в разных странах, с разными режиссерами (именитыми и начинающими) и разного содержания.

Особенный интерес Дапкунайте проявляет к современной драматургии. В России, в Перми, она возглавляет совет фестиваля театра и кино «Текстура», в центре внимания которого современная драматургия.

Для гостьи Томского ТЮЗа устроили экскурсию по старинному Томску. Задуманное нами обсуждение эстетики «новой драмы» оказалось напрямую связанным с этим фактом.

 

Какие у вас впечатления от прогулки по Томску?

- О, отличные! Здесь очень много деревянных строений. Это уникальное явление. Ни в одном городе я такого не видела.

Знаете, по этому поводу иногда проводят интересные параллели. Внешний облик Томска, как и его внутренняя жизнь, которой мы живем, показывает, что люди здесь с большим трудом расстаются со старыми вещами и убеждениями, бывают достаточно консервативны. Их убеждения настолько прочные и сильные, что многие тяжело воспринимают все новое…

- Я хочу сказать, посмотрите в историю Томска. Сегодня мне рассказали любопытные подробности о том, что Томск был более развитый город, чем Новосибирск. Но местные купцы противостояли тому, чтобы сюда провели железную дорогу. И теперь в Томске нет железной дороги, ну, есть какая-то…

Но она тупиковая…

- Вот именно…

Она никуда не ведет.

- Вот. А Новосибирск встал на основной магистрали и выиграл от этого. Это было давно. И пора бы поучиться – невозможно не принимать новое, потому что мир все-таки движется куда-то.

С нашим главным режиссером Ильей Ротенбергом вы начали репетировать спектакль «Жанна» Ярославы Пулинович. Как появился этот проект? И почему вы решили в нем участвовать?

- Дело в том, что мы только начинаем. Мы пробуем. Посмотрим, что у нас получится. Нам предложил в этом поучаствовать в Театре Наций Женя Миронов. Они нашли эту пьесу. А Пулинович я знаю давно. Я ее очень люблю как автора. Она мне очень нравится. Я ее знаю в связи с «Текстурой» и в связи с «Практикой», и, в первую очередь, вообще как автора. Я ставила читку когда-то по ее сценарию «Я не вернусь», сейчас уже снят фильм. Я очень люблю то, что она делает.

В интервью Марине Давыдовой вы сказали, что «новой драмой» может считаться вся драма, написанная современниками. По крайней мере, так определяют новую драму на Западе. У нас же зачастую этим определением пьесы наделяют по другому принципу. Одним словом, особняком эти пьесы стоят не только потому, что они написаны молодыми драматургами, - в них много насилия, нецензурной лексики, допустимо нарушение табу. В них все, что может раздражать зрителей. Как вы думаете, где граница? И есть ли она – между осознанно производимым эффектом и культурным хулиганством?

- Знаете, это покажет время. Я приведу в пример судьбу драматурга Сары Кейн. Когда она написала свою первую драму в Лондоне, черт знает что о ней написали. «Это же ужасно, как вы посмели положить такое на сцену, что это такое, ужас…». Сейчас ее нет. Она считается столпом современной драматургии. Она – признанное мировое имя. А когда она появилась, были вот такие же споры. Поэтому, на мой взгляд, задача художника – делать. Дело художника – говорить. Конечно, художник говорит очень часто неудобные вещи. Потому что художник отражает жизнь. Иногда ее интерпретирует, это его взгляд на жизнь. А это может быть неудобно, потому что жизнь не удобна. Жизнь – не гладкая, уложенная розами дорога. Жизнь разнообразна. И искусство бывает разное. Есть развлекательное искусство – оно не хуже и не лучше. А есть современная драматургия, которая отражает взгляд художника на действительность. Если он об этом… он житель этой земли, этой страны, этой повседневности… и если он об этом пишет, значит это его взгляд. Он имеет на это право. И если это провокация – пишите рецензии, что это плохо. Но запрещать – с какой стати? Какое вы имеете право? Можно, конечно, говорить: «О, это то, се…». Но я не сторонник этого.

Некоторое время назад в России снова стала актуальной тема запретов. Это повлияло и на театр – руководствуясь самыми разными законами, театр подчиняется целому ряду запретов. К примеру, в театре нельзя курить. Дальше – больше. Каждая сцена может интерпретироваться на предмет вреда, наносимого информацией зрителям, скажем, младше 18-ти лет, или ущемления прав верующих, или чего угодно. А теперь запрет коснулся использования ненормативной лексики, которой предостаточно в современных текстах. Как думаете, откуда возникают эти и другие запреты? И почему российское искусство как будто нарочно ищет эти запреты?

- В вашем вопросе столько всего… Если разбираться досконально, то курение вредит здоровью, я только «за» такой запрет. На Западе вообще нигде нельзя курить. Скоро и в России нельзя будет курить ни в ресторанах, ни в других общественных местах. Это понятный запрет – защита права некурящего. Хотя можно с пеной у рта спорить за права курящего.

А вот по поводу остального… вы знаете, везде существует ценз - 18 лет. Это я не буду оспаривать, это закон. Но я не считаю публику настолько несамостоятельной, я более уважительно отношусь к публике. Если тебе больше, чем 18, ты можешь сам за себя решить, смотреть ли тебе этот спектакль, наносит ли он тебе вред или нет. В этом случае я не хочу быть няней взрослому человеку и говорить: «Неет, я не разрешу тебе слушать такие гадости со сцены». Человек придет, и во время спектакля у него есть право встать и уйти. А у меня есть право высказаться. Поэтому я думаю, что публика сама должна понять. Есть разные вещи – в том числе провокационные. Но если это талантливо… в этом смысле я не могу комментировать поведение чиновников, я могу говорить только о том, что происходит на сцене. Это мой взгляд на то, что такое публика. Дело художника – творить. Это дело его совести и открытости. И только он может решить, как он хочет высказаться. Он художник. Не чиновники субсидируют театр, а налогоплательщики, те, кто сидят в зале. Платит за спектакль не чиновник, за спектакль платит зритель, потому что он заплатил налоги, чтобы у него был этот театр. И он вправе иметь тот театр, который хочет. Он голосует ногами. Он голосует, покупая билеты. А не цензура. Он выбирает. Как и в кино. Как и везде.

А есть какие-то вещи, которые для вас кажутся недопустимыми. Чего вы как актриса никогда не позволите?

- Не знаю, я не могу на негативный вопрос ответить. Невозможно. Когда столкнусь с этим, тогда пойму.

Вы никогда ни от чего не отказывались?

- Вы знаете, негатив очень трудно воспроизвести в памяти.

Насколько вы свободны в творчестве? Что вам позволено, а что нет в работе? Например, в работе над ролью, с текстом.

- Работа с текстом проявляет уважение к автору. Дело в том, что есть разные обстоятельства. Я всегда за то, чтобы работать вместе с автором, автор должен быть с нами, а мы – с ним. Потому что есть причина, по которой мы взяли эту пьесу. Это значит, что мы полагаемся на талант этого автора. Почему ставит этот режиссер? Потому что мы полагаемся на его талант. Мы вообще полагаемся на талант тех людей, которые работают. В процессе возникают разные вклады в спектакль. Я сторонница того, чтобы не расчленять: « Вот ты придумал то, я придумал это…». Театр, как и кино, – это совместное. Конечно, все видят режиссера и автора. Но это совместное произведение.

Часто современный театр, тот который обсуждается критиками, - сложный и мощный по силе воздействия, за который зритель голосует ногами двумя способами – либо встает и уходит в середине спектакля, либо смотрит и высказывается по этому поводу… В общем, меня интересует первый зритель, шокированный увиденным и неготовый это воспринимать. Я говорю не только о провинции, где, безусловно, эта проблема острее всего чувствуется – Ульяновск, Пермь... Молодые ребята - режиссеры, художники, - сами или с чьей-то подачи становятся в их глазах захватчиками-агрессорами…

- Вы говорите о вещах, о которых у меня нет сведений, комментировать я это не могу.  Наш фестиваль «Текстура» - наш зритель как раз голосует ногами. Я вижу, что с каждым годом аудитория увеличивается. Что это значит? Это значит, что у нас появляется зритель. Это значит, что мы свое дело делаем. А все остальное – конечно, это кому-то не нравится. У всех разные мнения. Кому-то современное искусство не нравится. Меня это не очень волнует. Меня волнует то, что к нам приходит зритель. Молодой. Продвинутый. Я не буду бороться, я буду делать то, что я делаю. Я не вижу в этом борьбы. Театр нам не предоставил помещения. И мы где-то в другом месте будем. А зритель придет. Ну и что? Зритель-то придет. Ну, не в одно место, так в другое. Понимаете, все сводится к одному – если будет хороший спектакль, его покажут. Смотрите, есть очень простая цепочка – вот вышли люди со спектакля. Ну, вышли и вышли. Звонят:

- Где ты был?

- Я был в театре.

- Ну, и как?

- Неплохо.

Это один диалог. Я еще не самой «низкой категории» привела, типа:

- Ну, как?

- Да, ерунда…

 Второй звонок:

- Да, был, ничего…

Третий:

- Знаешь, был, очень круто!

О чем мечтает каждый художник? Чтобы каждый человек, выйдя со спектакля, позвонил троим друзьям и сказал:

- Слушай, только что был на спектакле – беги, покупай билет!

То же самое можно про кино сказать. И тогда вам важно, что говорят чиновники? Неа! Люди хотят прийти и посмотреть то, о чем их друзья говорят, что это очень хорошо. Это работает круче всего. Если это хорошо. Очень просто. А вот это воспитание и прочее… Это постепенно.

А какие культурные события вы посещаете без приглашения в качестве вип-персоны? Вот так, по рекомендации друзей или потому что где-то узнали об этом? На вас работает это «сарафанное радио»?

- Конечно! Я ездила в «Вупперталь» на Пину Бауш, пока еще там жив этот театр. Я люблю Мэтью Борна раннего. Я хожу на какие-то события… Мне все интересно. Необязательно меня должны пригласить.

Как вы мотивируете себя для работы, когда она становится изнурительной – тяжелые съемки или морально тяжело дается спектакль? Как вы поддерживаете себя в процессе?

- Я получаю удовольствие от изнурительной работы, я вам признаюсь. Мне нравится преодоление. Я бы не шла в крайность – чем тяжелее, тем лучше. Но в этом есть удовольствие. Съемки – это очень круто. Мне очень нравится, потому что на съемках нужна определенная дисциплина и планирование сил. Так же, как на спектакле.

Мы открываем сезон премьерой, и сейчас уже на выпуске спектакль «Заговор чувств». Несколько слов – пожелания или напутствия – нам, нашим артистам и зрителям.

- Вдохновения! Всем вдохновения. А от зрителей – поддержки. И чтобы им понравилось!

 

Мы уже почти расстались, и тут Дапкунайте нам вслед добавила:

- А еще есть такое… Знаете… Когда что-то запрещают, это сразу становится рекламой тому, кого запрещают. Поэтому можно только пожелать, чтобы вас запретили.


Мы в Instagram:
 
89posts345followers76following