Банка сахара и сто банок чистой воды (Марина Дмитревская, "Петербургский театральный журнал")

Банка сахара и сто банок чистой воды (Марина Дмитревская, "Петербургский театральный журнал")

Инфоповод? Главным режиссером Томского ТЮЗа в этом сезоне стал Павел Зобнин.

Это прозаическое событие следствием своим имело самолет с пересадкой, двенадцать часов дороги и шесть спектаклей последнего времени, которые театр показал "затактом" к официальному открытию сезона с новым главным режиссером (тут как-то странно: спектакли играют, зал полный, а официально откроются только в октябре).

Назвать Зобнина "новым лидером" труппы неловко: с ним совершенно не вяжется все вождистское, манифестирующее. Когда-то в сборнике "Без цензуры: молодая театральная режиссура ХХI века" (от тиража, кстати, осталось штук пятьдесят, так что торопитесь, кто не читал!) статья о Зобнине называлась "Уездный доктор, сын разбора". Теперь уезд определился на три года конкретно: это Томский уезд, в котором исторически было много ссыльных и множество великих деятелей науки, здесь постоянно звучит народная песня про "сибирские Афины" и про то, что каждый четвертый житель — студент, но театры испытывают хронический дефицит зрителей, не то что реальные древнегреческие Афины.

Тем не менее Павел Зобнин пришел не на  "античные развалины" (о Томском ТЮЗе мы довольно много писали в последние годы).

Одна колея — это лихие экзерсисы Т. Насирова ("Дубровский") и Е. Гороховской ("Женитьба"), привлекающие девочек-мальчиков и редких заезжих критиков стихией игровой перепрошивки классических текстов. В "Женитьбе", например, впервые в моей жизни Агафья Тихоновна, накинув в финале черное пальто сбежавшего Подколесина, идет в зал, похожая на Ксению Петербургскую, надевшую платье покойного мужа Андрея, всматривается в лица, ища сбежавшего… и на тебе! Он, Подколесин, в скоромной ковбоечке, ждет-таки ее в проходе — может, и из другого века, но вполне настоящий. Обнимает — к восторгу визжащих школьниц — и уносит на руках, видимо, в счастливую семейную жизнь. Гоголь (а он один из персонажей спектакля, и наиболее драматический) прямо-таки прячется и исчезает, а девушки, полный зал, ликуют.

Другая колея — аскетичные "Крестьяне о писателях" Д. Егорова, один из его серьезных опытов на поле публицистического театра (на той же сцене идут его "Победители"). "Крестьяне" по книге А. Топорова — трагическое исследование страны, губящей идеи и людей. Так была загублена алтайская коммуна "Майское утро", в которой выращивали арбузы и элитных коров, а главное — где двенадцать лет читал крестьянам мировую классику учитель Адриан Митрофанович Топоров. Один из коммунаров-учеников, поклонник "Пиковой дамы" Степан Титов даже сына назвал Германом — и тот полетел в космос, но и из космоса Россия виделась ему "сплошь покрытой облаками". А финалом спектакля, который видела я, был сбор денег на восстановление сгоревшей месяц назад Верх-Жилинской школы, о которой идет речь в этом горьком спектакле.

Насиров и Гороховская неугомонно играют с классикой, увлеченно извлекая смыслы из сценических фантазий и дразня школьников (а главное — учителей!) театром как пространством свободы. Егоров работает через сформулированную идею и общее с артистами понимание сверхзадачи. И если у Насирова актеры — безбашенная скороморошья ватага, то у Егорова они напоминают коммунаров, тем более что некоторые пережили вместе с ним разгром своей собственной коммуны — Молодежного театра Алтая и уничтожение "Майского утра" присвоено ими не эпически, а лирически.

Павел Зобнин, поставивший в Томском ТЮЗе пока только один спектакль, "Банку сахара", как всегда, выращивает смыслы через точно найденную атмосферу — и подробный сценический текст как бы сам рождает размышления. Он действует согласно своей традиционалистско-женовачовской индивидуальности, о которой (самоцитата) я писала в сборнике "Без цензуры": "Павел Зобнин ставит пьесы. Не композиции, не коллажи, не прозу и не поэзию. Он ставит драматургию, что нынче, в эпоху микстов, вообще не принято, это вроде как самого себя не уважать. Не скрестил Кафку с Сергеем Михалковым? Сомнительная фигура… Доверился драматургу, не разбавив Пушкина обэриутами? Совсем отстойный… Не переписал своими словами Софокла или Гоголя, не используешь из раза в раз следящей камеры, не делаешь собственных инсценировок, любишь профессиональных артистов, не вышел со спектаклем на крыши города, задействовав реки, каналы, поливальные машины и сотню одновременно сбоящих смартфонов? Парень, да ты режиссер ли вообще?" А Т. Тихоновец писала о Зобнине как об "адепте русского психологического театра в его самом честном и чистом виде": "Его спектакли всегда имеют некую нравственную вертикаль, которую можно соотнести с поисками этического оправдания театра, которые когда-то вел Станиславский".

Пьеса Таи Сапуриной "Банка сахара" — конечно, молодежная, на лаборатории в Саратове впервые прочитана, там и была поставлена.

Она про аутиста, агорафоба и социопата Колю, который на двенадцать лет прервал свои связи с миром. Компьютер заменил ему все, через сеть он получает необходимую информацию и реальную пищу. Ненавистный внешний мир — тетя Галя за стенкой: она тоже не выходит много лет и только перекрикивается с Колей. Живую природу олицетворяют помидоры, которые Коля растит на балконе.

От грязи мира — по Зобнину и Лемешонку — Коля отгородился чистой водой. Это в прямом смысле — ватерлиния, ряды трехлитровых банок, наполненных прозрачной водой. Похоже на лабораторию алхимика, ставящего, опять же в прямом смысле, чистый эксперимент. Или на дворец Снежной королевы, что понятнее зрителям ТЮЗа. Банки с водой — Колина крепость, его граница, запертая десятками блестящих крышек. Это стерильно чистый мир, в котором, как в пробирке, с книгой и прибором для чайной церемонии, под восточный напев герой пытается обрести покой. Созданная чистота и упорядоченность действий не делают его при этом счастливым и умиротворенным, нирвана только снится, Коля (Дмитрий Гомзяков) зол, зубаст, агрессивен, истеричен и полон ненависти к любому звуку мира, от которого ушел. Мир виноват уже тем, что существует. Гомзяков играет человека с явным психическим сдвигом, а Зобнин несколько снижает "достоевско-подпольное" качество героя иронией: например, Коля огромным пинцетом, боясь заразы, подцепляет и помещает в банку со спиртом носки, подкинутые тетей Галей на его балкон. Этот Коля — сам как проспиртованный носок, жук-отшельник, полупревратившийся Грегор Замза. Нет, тетя Галя и вправду его достает — на ее зов являются то пожарник, то социальная тетка, то сосед — все "на одно лицо", и это комическое лицо Кирилла Фрица.

"Не выходи из комнаты, не совершай ошибку?" — цитирует за моей спиной юный образованный зритель. Но спектакль как раз о необходимости выходить. Потому что протест и бунт имеют смысл (о, юный зритель!) — только когда за стенкой есть тетя Галя (Ольга Никитина) или еще кто-то. А если тетю Галю с переломом ноги увезли в больницу и ты оказался в полной тишине — это непереносимо. И не с кем бороться. И в жизни остается только звук чайника.

Вот в это Колино одичание тихонько входит соцработник Марина (Ольга Ульяновская), худенькая, бледненькая, не менее закомплексованная, чем сам Коля, испуганная им до полусмерти… Счастье? Любовь? Но Коля, с испугу завязавший Марине глаза шарфом (потом будет маниакально нюхать этот шарф как запах жизни — и все же заспиртует), в итоге выпроваживает и ее с банкой сахара в руках за дверь. Ну а потом сам — чучело чучелом — выходит в жизнь Марину искать. Не находит. Но зато возвращается тетя Галя, тоже заразившаяся бациллой живой жизни…

П. Зобнин ничего не навязывает. Он умно и подробно строит жизнь Коли (по сути, это почти моноспектакль, который с честью выдерживает Д. Гомзяков, не покидающий сцену ни на секунду все два часа). А дальше — "думайте сами, решайте сами", оставаться ли в виртуальном уединении и стеклянном дворце из банок? И выкладывать ли слово "вечность", как мальчик-переросток Коля (тот же Кай)?

Зобнин начинает свою жизнь в Томске не с большой сцены, а с малой, с тихого, с иронией, сосредоточенного разговора в полумраке. В этом сезоне он собирается сделать еще три спектакля, а что это будут за послания "сибирским афинянам", будет видно. Судя по репертуарным планам и приглашениям, он хочет создать пространство такого театра, где приглашенные друзья-режиссеры смогут плавать в чистой воде.

 

Источник: "Петербургский театральный журнал"